Статьи

Есть ли запрос на диалог в Дагестане?


Фото: moidagestan.ru


Гражданский диалог в Дагестане востребован в самых разных сферах общественной жизни, и от его успеха во многом зависит будущее региона, уверен политолог Константин Казенин.


– Какую проблему в Дагестане вы считаете основной?


– Есть два основных подхода к проблемам Северного Кавказа. Первый — списывать распространение экстремизма в этих регионах на зарубежное влияние и «геополитику» (а значит, панацея в том, чтобы это зарубежное влияние пресечь). Второй — нельзя объяснять всю проблему «коварной заграницей», хотя, разумеется, нельзя отрицать попытки дестабилизации Северного Кавказа извне и уж тем более оправдывать тех, кто взял в руки оружие.


– Но почему люди радикализируются? Что толкает их в нелегальное поле?


– Одной из причин радикализации многие эксперты называют межпоколенческий конфликт на Кавказе. Например, отмечается, что в целом ряде дагестанских сел, ставших заметным источником «кадров» для бандподполья, проблемы начались не с появления пришлых проповедников радикального ислама, а с конфликта между местными старшими и религиозной молодежью. Этот межпоколенческий конфликт, почти неизбежный в переломные эпохи, на постсоветском Северном Кавказе мог принимать форму конфликта между разными религиозными направлениями. И лишь затем отсутствие каких-либо усилий по урегулированию этого конфликта со стороны государства способствовало его развитию по силовому сценарию.


– Иногда одной из причин радикализации называют и социально-экономические проблемы.


– Да, «благоприятным» для вооруженного подполья фактором часто называют наличие экономических проблем. Но вопреки штампам в «лес» вовсе не всегда уходят от бедности и безработицы. Есть районы Северного Кавказа, лидирующие по экономическому развитию в своих регионах, но бандподполье в этих районах много лет было весьма активным (например, промышленный Баксанский район, а также неплохо зарабатывающее на туризме Приэльбрусье в Кабардино-Балкарии).


Более серьезное проявление экономического фактора иное. Наблюдения показали, что нередко радикальные течения получали большие шансы в тех местностях, где прежний социальный порядок и привычные жизненные стратегии в последние 20 лет особенно сильно разрушились. Самый яркий пример — Унцукульский район Дагестана, чье сельское хозяйство, весьма прибыльное, в недавнем прошлом в буквальном смысле ушло под воду при строительстве крупных ГЭС. Сейчас сообщения о контртеррористических операциях в этом районе приходят почти ежемесячно.


– Еще немаловажный фактор - беспредел силовиков, нет?


– Воспроизводство вооруженного джихадизма во многом зависело от качества работы силовых структур на конкретных территориях. Где-то эта работа носила «точечный» характер, была направлена на наказание лиц, виновных в конкретных преступлениях, а где-то была безответственно раскручена спираль насилия. В таких случаях силовое давление на граждан, внесенных в пресловутые списки экстремистов, составленные по непонятной процедуре, облегчало задачу тех, кто стремился увести молодых людей «в лес».


– Многие чиновники часто говорят, что террор на Кавказе - это итог работы иностранных спецслужб на ухудшение ситуации на юге России.


– Если же появление вооруженного экстремизма на Северном Кавказе объяснять исключительно попытками взорвать этот регион извне (со стороны ИГИЛ или других сил), то все эти важные обстоятельства можно не заметить. Но опасность сведения всего к «геополитике» состоит не только в этом. Нередко те, кто объясняет радикализацию на Кавказе исключительно внешним влиянием, считают проводниками «вражеского влияния» всех, кто не принадлежит к некой «правильной» версии ислама. А в реалиях большинства регионов сегодняшнего Северного Кавказа эту «правильную» версию невозможно определить, не выбросив за борт большое число мусульман, в том числе и вполне законопослушных.

На практике «правильным» часто объявляется тот, кто лоялен местному духовному управлению.

Появление ИГИЛ как игрока на Северном Кавказе вновь сфокусирует внимание на внешней угрозе для этого региона. И, как показывает практика недавних лет, очень многим захочется забыть о местных проблемах, способствующих появлению экстремизма. Но ведь рано или поздно к решению внутренних проблем все равно придется вернуться. И чем позже — тем сложнее будет их решать.


— А какую оценку дадите борьбе с терроризмом? Многие эксперты отмечают, что силовые методы стали применяться чаще. Вообще, на ваш взгляд, эффективно ли в Дагестане ведется борьба с терроризмом?


— Без силовых элементов она идти не может. Но не может и сводиться к ним. С другой стороны, когда говорится в целом о проблеме уже не только терроризма, а радикализма в Дагестане, то общим местом является сейчас то, что при предыдущем руководстве региона были некие переговоры между представителями разных религиозных течений, а сейчас их нет. Это то, что говорят абсолютно все.


Мне кажется, что здесь ситуация несколько сложнее: не в том или, по крайней мере, не только в том проблема, что когда-то власть хотела проводить такие переговоры, а когда-то нет. Я не исламовед, я вижу лишь проявления исламского фактора в Дагестане, имеющие отношение к конфликтам, которыми я занимаюсь. И с этих позиций я бы обратил внимание на несколько моментов, о которых говорят довольно мало. Во-первых, есть проблема того, какими должны быть стороны во внутриисламском диалоге. Всегда называют двух участников такого диалога — это суфии и салафиты. Но ведь «на местах», на уровне конкретных сел, общин все гораздо сложнее. Тот же суфизм абсолютно не един, как и течения, которые ему себя противопоставляют.


Кроме того, есть много сторонников так называемого серединного пути, и сейчас это не только интеллектуалы в Махачкале, но и многие имамы в сельской местности. Есть целые течения, которые вообще не укладываются в сетку «суфизм — салафизм». Речь идет, например, о некоторых исламских группах, в которых преобладают кумыки, и о последователях ряда религиозных авторитетов из западной части Нагорного Дагестана. Всеобъемлющего бинарного деления на суфиев и салафитов на самом деле нет, во многом оно наведено сверху, а «внизу» оно не столь очевидно.


Во-вторых, наблюдая за тем, что происходит в некоторых селах и районах, я сформулировал для себя следующий вопрос: мы часто говорим о готовности или неготовности власти организовать тот или иной диалог, а всегда ли есть запрос на диалог от самих его потенциальных участников? Не раз видел ситуацию, когда в каком-то селе есть две джума-мечети, разделенных по этническому принципу или по вероучению, а имамы этих мечетей не хотят между собой разговаривать.


— На ваш взгляд, какие шаги нужно предпринять дагестанскому правительству, силовикам и, возможно, даже тем же религиозным деятелям, чтобы разрешить или смягчить конфликт?


— Мне не кажется, что источником терроризма является какой-то один конфликт. Я не специалист по терроризму, но очевидно, что в рядах незаконных вооруженных формирований находятся очень разные люди. Кстати, очевидно, что не все они имеют религиозную мотивацию, там есть и просто бандитизм. Поэтому не раз бывало так, что в инцидентах (взрывы и другие преступления), в которых изначально виделась религиозная подоплека, причиной оказывалось что-то другое. Я не к тому, что в рядах подполья нет «идейных». Они есть, конечно, но все-таки это довольно сложное образование, поэтому здесь говорить о каком-то едином конфликте, едином фундаменте всего этого довольно сложно. Проблема неоднородна, потому не может быть и единого рецепта.


Марьям Гереева

Нет комментариев

Добавить комментарий